pavel_pavlov (pavel_pavlov) wrote in drugoe_kino,
pavel_pavlov
pavel_pavlov
drugoe_kino

Categories:

"Меланхолия"

Сигизмунд

Девяносто лет назад в России мало кому известный писатель написал рассказ "Квадрат Пегаса". В первых строках читателю сообщается о состоянии звезды, о её меланхолическом безразличии. Далее автор переходит к молодой паре,. Юноша смотрит на ту самую звезду и указывает на неё своей спутнице. "Ведь на нас она глядит! Не правда ли?" Так, с самых высот взгляд читателя переводят в некий городок Здесевск, в чахлый палисадник, откуда взгляд посредством героя снова устремляется вверх. Так выглядит первая страница рассказа, где макрокосмос вплетается в микро ("звёзды стали как глаза, глаза как звёзды"), а микро растворяется в макро ("вы думаете. мы среди освещённых лампами домиков? Нет, мы среди звёзд"). Внутритекстовая связь небесных и земных моментов , по своей тонкости и плавности очень музыкальная, также работает на идею взаимодействия великого и малого, идею их слитности. Определённо, что герой есть алтер-эго самого писателя, которого откроют и которым восхитятся лишь через много лет. Но не это волнует Сигизмунда Кржижановского - так зовут гения - а волнует его причина всех бед - местечковое сознание, о котором он, грустно улыбаясь, говорит через своего героя: "Вон там кто-то идёт по мосткам. Остановить его, спросить: где ты? Скажет: в Здесевске. И не знает, подлец, что не в Здесевске он, а во вселенной".

 

Энциклопедически образованного Кржижановского, философа, культуролога, научного мыслителя, следящего за последними открытиями в физике, наконец поэта, огорчает, что современный ему человек не чувствует сопричастности с космосом, с другими измерениями, что он только в "здесь" (отсюда - Здесевск). Кржижановский предчувствует, во что это "здесь" выродится, насколько это "здесь" станет страшным и далёким от него самого, человека с планетарным сознанием. К моменту написания рассказа он уже свидетель большевистского движения, очевидец массового психоза, объединения ради новой жизни, нового мира, рая, который через несколько месяцев после написания рассказа получит своё имя - Советский Союз.  Окончательно рухнет старый свет, начнётся новое, перевёрнутое христианство, во главе которого встанет свой Бог, вождь, пастух. И много лет после Кржижановский будет видеть извращённую реализацию этой глубинной, природной человеческой потребности быть связанным с чем-то большим, великим, беспредельным. Он будет видеть, как с чувством сопричастности к пятиконечной звезде его народ будет уничтожать немецкого захватчика...До той поры, когда Советской Союз станет первой космической державой, Кржижановский не доживёт, не узнает о прекрасных полётах, которые многократно совершал в своём воображении. Может быть, доживи он до Гагарина, до "Союза 5",  то ушёл бы с надеждой на переход человека к новому типу мышления, с надеждой на появление людей, способных сказать: "Не в Здесевске мы, и ни Советском Союзе, а во вселенной". И пусть все эти полёты мотивированы  "холодной войной", политическими амбициями, а не искренним желанием развдинуть cвои горизонты, пусть скрытая от народа правда так скучна, главное, что у страны появляется новый герой, улыбчивый космонавт, на которого хотят быть похожими дети, потому что в них бессознательно отзывается это микро, ещё вплетённое в макро, но с годами выплетаемое, обрезаемое. И только у этого человека есть вся вселенная, не отягощённого социальными установками, не задавленного житейскими условностями, не суженного. И один из таких людей, большой ребёнок, продолжатель дела Кржижановского, сегодня машет руками и кричит: "Вас обидели! Cосед! Вот он, стоит напротив! И вы готовы обидеть его. И вдруг! Каким-то чудом вы приподнимаетесь над землёй и несётесь в космос со скоростью света. И видите - перед вами маленькая Европа и там где-то сосед, обидевший вас. Такая крохотная Европа, оттуда и Декарт, и Бах, и Брамс, и Моцарт, и украинцы, и русские, и немцы, японские и китайские хокку, и всё это здесь, на этом клочке! Вы поднимаетесь выше и видите Латинскую Америку, видите мир и чувствуете, что планета дышит культурой, духом, идеей. Поднимаетесь выше и видите маленькую планетку в зоне золотого свечения. Маленькая солнечная система, махонькое солнышко... Выше! Выше! Млечный путь. И уже не видна наша галактика. Вы поднимаетесь так высоко, вы видите гигантскую Вселенную, вы - Бог! Ну какой там ваш сосед? Разве вы будете обижаться на него? Вы вдруг безумно любите его, далёкого-далёкого, маленького-маленького. Чем выше вы поднимаетесь, тем дальше вы от международных, этнических, материальных конфликтов...".

Но если всё-таки душа бессмертна, то Кржижановский увидел этих чудесных детей, говорящих - я хочу быть космонавтом, то есть выше конфликтов, детей, для которых в образе космонавта претворилось всё самое лучшее, ведь космонавт - даже не человек, это легенда о путешествии в далёких просторах, о пребывании над землёй, легенда, с которой приходит на землю душа и на которую поэтому она так чутко реагирует. Кржижановский увидел тех, в кого превращались эти дети, с головой уходя в своё "здесь", в работу, семью, алкоголь, забывая о мечте, даже о том, что над ними небо. Он увидел многое: развитие точных наук, компьютерных технологий, заглянул в инфракрасные телескопы, вкусил сладость и горечь глобализации...  И уже собирался в печали покинуть землю, но решил перед уходом посмотреть два фильма, о которых в последнее время много слышал. И посмотрел. И потом на зрителей, выходящих из кинотеатра. Послушал их. И в нём снова затеплилась надежда. Он, когда-то бывший большим, серьёзным художником, сохранил в себе веру в то, что искусство способно изменить человека, его сознание, или - по крайней мере - сдвинуть в нём что-то. Он был един в своей вере со многими жившими до него, с ним и после него, и с тем, кто жил сейчас и миссионерствовал, говоря о всё той же важности подъёма, охвата земли, о "маленьком соседе", на которого не стоит обижаться, с которым не стоит воевать. Кржижановский вздрогнул и заплакал, подслушав разговор после одного из тех фильмов. И в этом жарком разговоре Кржижановский уловил зачатки планетарного сознания. Он узнал, что сейчас многие люди смотрят трансляции с Международной Космической Станции... А потом пошёл разговор о режиссёре фильма. О Ларсе Фон Триере. И чем дольше Сигизмунд слушал о нём, тем чётче перед ним вставали слова из собственного "Собирателя щелей": "Господь, слышишь ли? Вот рука, возьми меня и введи в твой просветлённый рай: ибо отныне постыла мне земля. Долго ждали пальцы, протянувшись в небо: не дождавшись, упали вниз и сжались в кулак".

Ларс

Может это сплетни, но говорят, что двадцать лет назад, Триер был абсолютно уверен в свою победу на Каннском фестивале, однако когда его "Европу" прокатили, он обозвал Романа Поланского, председателя жюри того фестиваля, карликом и показал ему средний палец. В своём воображении я иду дальше. Я вижу фотографию с того фуршета. На ней Триер показывает Поланскому голый зад, а тот замахивается на это место вилкой. Этот снимок видит мой сын, сидящий у меня на коленках и пролистывающий альбом "Папа, кто это?" - спрашивает он. "Два великих кинорежиссёра, - отвечаю я, - вот он (показываю на поляка) проложил дорогу этому (показываю на датчанина), раскатал лыжню, но этот понял о том не сразу, только в конце пути. К тому моменту проложивший путь был уже совсем-совсем стареньким, он лежал в своей маленькой комнатке и готовился к последнему сну. Но тут к нему в комнатку вошёл он (снова показываю на зад Ларса). Он держал в руке букетик ландышей. Режиссёры помирились. И этот, пришедший с цветами, сказал: "А давайте снимем вместе фильм!" На это предложение лежащий улыбнулся и ответил: "Через 500 лет какой-нибудь человек в один вечер случайно посмотрит несколько фильмов, это будут ваши и мои, ранние в основном. Соль в том, что этот человек и подумает, что это снимал один и тот же мизантроп, выдававший себя за двоих и скрывавший своё подлинное имя Ларс Поланский. Во многом эту безумную мысль навеют на него наши фильмы. Но также масла в огонь подольют мои высказывания. Например: "Я никогда себе не изменял. Художник снимает фильмы прежде всего для себя. В моих фильмах - моё видение мира. Мира, в котором добрые чувства всё больше замещаются агрессией и неврозами". Или: "Я считаю, что для любого художника самое главное - страсть к тому, что он делает. А ещё упорство, хитрость, даже хитроумие". Держащий ландыши после этих слов подпрыгнул и сказал: "Это вы меня пересказываете!" Но лежащий ответил, что не может пересказывать, поскольку ни одного интервью того не читал, ни интервью, ни статей, в общем - за насыщенной жизнью нового друга не следил. Нового друга это очень обидело. "Позвольте, позвольте! - сказал он, - Как же не следили, если знаете, что точно также мог бы сказать и я. Если утверждаете, что наши высказывания приняли бы за мысли одного человека". Тут старик, конечно, попался. Последние годы он с большим любопытством следил за судьбой того, кто расхаживал по его комнатке, тряся ландышами. Вот и мне (сказал бы я сыну) будет всегда интересны твои мысли, твои чувства, мне будет интересен каждый твой поступок". Сын меня поймёт,  к тому моменту уже посадивший семена в горшок и с трепетом подходящий к нему иногда,  чтобы посмотреть - выросло ли, поднялось ли хоть чуточку.  Я переверну страницу и покажу другую фотографию, с той же самой комнаткой. Но совершенно пустой. С застеленной кроватью и задвинутыми шторами. "А где же они?" - спросит сын. "Здесь" - отвечу я и, крепко держа за руку, проведу своего парня в жутковатый мир Ларса Поланского. И первое, что я ему покажу, будет "Меланхолия", после которой всё остальное воспримется легче. "Лучше знать худшее, чем изо дня в день жить в страхе перед худшим" - скажу я после просмотра, а потом, налив нам вкусного сока и разделив надвое ароматную булку, расскажу о первых впечатлениях, что были когда-то у меня.

Тогда я пережил опыт полной потери. Я был чист. И необыкновенно силён. И крайне слаб. Я мог пройти много километров (а хотелось идти и идти), мог заступиться за человека, которого избивали бы пятеро крепких мужика, мог бы поднять того, кто лежал бы без сознания, обступаемый спешащими москвичами, я мог бы поднять его, кем бы он ни был, мог бы довести, куда бы он не попросил. Я мог бы сделать всё это, не думая, по первому зову сердца, которое только что выдержало гибель всего, что отражалось в моих глазах. А в них отражались многочисленные карточные домики и хрупкие колоски. Какой уверенный, твёрдый шаг был у одной из женщин, обдавшей меня душистым, изысканным парфюмом, сколько холодной важности, значительности было в мужчине, вышедшем из банка, сколько озабоченности было в девушке, разговаривающей по телефону у магазина. Только что их всех я видел на свадьбе в “Меланхолии”. И потом я видел их последний день. И теперь я шёл мимо них, как мимо снящихся мне духов, грезящихся, как в полусне. Так работала моя внутренняя оптика. И сколь бы не был твёрд шаг той дамы, я проводил её взглядом, как новорожденного слепого котёнка, а девушка у магазина увиделась мне крошечным беззащитным птенчиком, суетящимся в гнезде в ожидании мамы. Я скажу сыну, что потом, когда он посмотрит другие фильмы Ларса Поланского, “Тупик”, “Рассекая волны”, “Жильца”, “Идиотов”, “Танцующую в темноте”, он без труда узнает в героях этих фильмов и беззащитных птенчиков, и слепых котят, и себя самого, сжавшегося при заходе в холодную речку. “Ты увидишь, - скажу я, - как больно и тяжело им, потому что они не умеют так хорошо притворяться великанами, как это умеют другие. Ты увидишь тех, кто спрятал свою беззащитность и мягкость, и тех, кто прятать не захотел, кто не научился прятать. Ты увидишь себя, которому не интересно играть в игру, в которую играют многие, боясь при отказе быть побитыми. Ты увидишь меня, того невидимого меня, что покидает эту комнату, когда я сажусь за письменный стол. И ты, конечно, увидишь свою маму. Её ты увидишь почти в каждом фильме Ларса Поланского. Ты увидишь и свою возлюбленную. Ты увидел её только что. В “Меланхолии”. Она будет очень похожа на Жюстин. Очень многие девушки, которых ты будешь встречать, будут похожи на Жюстин. Но у тебя будет своя. Ты переживёшь с ней всё, что пережил жених Жюстин. Ты столкнёшься с бездной тревоги, одиночества, страха. Но вспомни, как тревожны, боязливы птенцы в гнёздышке, вспомни, как дрожат котят, вспомни, как ты сам дрожал, когда мы с мамой выключали свет в твой комнате и ты оставался один на один с тьмой. Если ты вдруг станешь забывать об этом и начнёшь думать, что тебе всё ни по чём, что ты никакой ни котёнок, а великан, способный двигать горы, то вернись к тем самым фильмам, вернись к “Меланхолии”, соизмерь свои масштабы, успокой свою волю, пересмотри сценарий своей жизни, расписанный на неделю, на месяц, на год вперёд.

Cкорее всего после просмотра “Меланхолии” и нашего разговора, мой сын тоже захочет снимать кино. Чтобы не быть многословным, я опять же поведу его к Ларсу, на его съемочные площадки. Познакомлю с той тяжёлой работой, о которой Ларс каждый раз, снимая новый фильм, делает отдельное кино, документальный дневник съемок. “Одно выражение будет часто повторятся, - скажу я, включив фильм и начав снимать кожуру с яблока, - обрати внимание, это один из главных принципов для любого художника, не только для кинорежиссёра”. Яблоко ещё не успеет закончиться, когда я услышу: “Папа, я понял. Это “главное, чтобы было убедительно”. Верно. Из всех повторяющихся мотивов Ларса этот на первом месте. Затем идёт – “эти съемки сводят меня с ума, когда же всё закончится”. “И я так буду говорить?” – спросит сын. “И ты”. Мы просмотрим все дневники, и потом поговорим об этом. “Теперь я понимаю почему он снял “Меланхолию”, - скажет сын, - он постоянно говорил о страхе быть раздавленным. Помнишь? В фильме об “Идиотах” (а это ещё только 1998 год): “Я боюсь, что какая-то сила сверху раздавит меня, как маленькую мошку”. “Да, да! – скажу я, - а помнишь, он говорит то, что потом скажет Жюстин, почти то же самое: “На сто процентов мы одни в нашем маленьком, глупом мирке”. А в какой-то момент, помнишь, он говорит, как настоящий индийский мистик: “Меньше стараешься, больше достигаешь”. Мы отметим с сыном чувствительность, женственность Ларса (сын скажет, что он напомнил ему одну из девчонок в классе), отметим и его обидчивость, вспыльчивость, эмоциональность. Сын скажет: “Мне так жалко его стало, когда он сказал, что часто ходил на праздники, но никогда в них не участвовал, а только сидел один в углу”. А потом со дня рождения лучшей подруги придёт мама и мы расскажем ей о своём путешествии и знакомстве с Ларсом Поланским. “Ну, как? – спросит она нашего сына, - всё-таки будешь режиссёром?” Но наш парень загадочно уклонится от ответа. И незаметно ускользнёт в комнату, где его будет поджидать томик Кржижановского.

Пройдёт время и мы впятером (я, жена, сын, его жена и их сын) посетим Польшу, родину Романа Поланского и родителей Кржижановского. Затем переместимся в Данию, где к тому моменту уже будет улица Ларса фон Триера. В Германии послушаем оперу “Тристан и Изольда”, вспоминая кадры великого фильма. И где-нибудь в кафе на Александрплатц мой прекрасный мальчик скажет: “Давайте поднимем эти кружки с пивом за то, чтобы всё в нашей вселенной было хорошо!”. Вечером того же дня я спрошу у него – были ли у него когда-нибудь серьёзные приступы меланхолии, находила ли на него планета? И он с неизменной улыбкой ответит мне: “Пап, конечно было. Но ты научил меня забираться в маленький шалаш. Я, честно говоря, только сейчас понял, что главное в фильме Ларса Поланского это момент, когда Жюстин говорит мальчику об этом шалаше, когда они строят его. Ты помнишь, лицо мальчика, когда они сидят в нём? Парень самый спокойный. Ведь он в своём воображении. Он там же, где спасалась Сельма из “Танцующей в темноте”, там же, где спасался сам Триер – ой, прости, - Ларс Поланский. Этот шалаш, то, о чём, как говорит Жюстин, не сказали мальчику взрослые дяди и тёти, это самое главное, о чём говорится в этом фильме, о чём говорил мне ты. И если у тебя нет этого шалаша, если ты не можешь поверить в него, не можешь быть в нём, то с тобой будет то, что было с сестрой Жюстин… Я ведь недавно пересматривал. Мне стало безумно жаль её. Я ещё подумал, а ведь это сам Ларс, когда он был ни в домике, когда он не снимал. Ведь он сам, говорил, помнишь, что чувствует себя нормально, только, когда снимает, когда творит. Таким и ты был всегда. Хотя нет. Тебе было уютно, комфортно и вне шалашика”.

 

Subscribe

  • НЕ СМЕШНО И НЕ СКАЗОЧНО

    Прошёл 5-ый кинофестиваль на Стрелке. И чувства он вызвал полярные. С одной стороны, команда фестиваля - герои, что в условиях "вот этого…

  • "Портрет девушки в огне" (реж. Селин Скьямма)

    - 24 октября на российские экраны выйдет лесби-мелодрама французского режиссёра (или, как теперь принято выражаться, режиссёрки) Селин Скьямма…

  • СЕКС, ФАНТАСТИКА И РОКЕНРОЛ.

    Я даже не готов тут расписаться за всю фантастику, рокенрол и тем более секс, а возьму навскидку несколько опусов, по воле создателей…

promo drugoe_kino july 15, 2019 16:23 1
Buy for 100 tokens
Начинание прошлого года не оказалось единичной акцией, и вновь московское лето украшает отличный Кинофестиваль на Стрелке с ОККО. Старт уже в эту пятницу, 19 июля. Последний сеанс в воскресенье, 28 июля. Каждый вечер в летнем кинотеатре на Стреке будем смотреть один, а где и несколько фильмов.…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments

  • НЕ СМЕШНО И НЕ СКАЗОЧНО

    Прошёл 5-ый кинофестиваль на Стрелке. И чувства он вызвал полярные. С одной стороны, команда фестиваля - герои, что в условиях "вот этого…

  • "Портрет девушки в огне" (реж. Селин Скьямма)

    - 24 октября на российские экраны выйдет лесби-мелодрама французского режиссёра (или, как теперь принято выражаться, режиссёрки) Селин Скьямма…

  • СЕКС, ФАНТАСТИКА И РОКЕНРОЛ.

    Я даже не готов тут расписаться за всю фантастику, рокенрол и тем более секс, а возьму навскидку несколько опусов, по воле создателей…