Горечь

Его признали великим голландским фильмом. Какие-то люди собрались и признали. Где же я был в минуту вынесения этого почётного звания? Мысленно был с этими неизвестными.

А вот и исчерпались слова. Надо тянуть из себя что-то, чтобы запись была похожа на рецензию или нечто подобное ей. Тянуть как ведро из колодца. Горькую воду.

Cтихи не пошли, но бросить эмоцию от фильма на этот раз невозможно.

Посмотри же. Эти двое, что носятся в фильме, они ведь заглатывают жизнь, чёрт её подери. Они не думают, они набивают её в себя как голодные. Упиваются ею. Молодые кусочки плоти. Нет для них науки, нет для них религии. Они сами по себе. И мир, пробитый войнами, захлёстанный фонтанами открытий и изысканий, он подкидывает их на своей могучей и одновременно хрупкой ладони. Им нужно только крепко держаться за руки.

Ярко, сочно, быстро проходит жизнь. Он, Эрик, молодой, дикий Рутгер Хауэр, вошедший в новый век героем фильмов категории Б, он, Эрик, готов продолжать эту кутерьму, но она, Ольга, такая же молодая, ещё не сформировавшаяся, тонкая Моник ван де Вен, она уже устала. И что же ей сделать, чтобы остановить этот мчащийся поезд? Что сделать, если ты не можешь думать, а только действовать? И небеса вздрогнули, когда она, единственная, изменяет ему. И при этом всё ещё не может принять решение. Не знает - уйти или нет. Один шаг сделан, но он старается стереть этот след, он страстно - по-другому не может - воюет с этим вновь выступающим следом. Всё впустую. На её стороне мать. Она всегда была против него.

Он отступает, он остаётся один. Ему открывается драматичность жизни. В его глазах, обращённых на закат, появляется глубина. А ведь это в них, ещё какой-то час назад, горело буйство и отражалось хладнокровное убийство. Но теперь смотришь и веришь, что этот человек может спать, спокойно есть, что теперь он поймёт, оценит медленного Баха.

Что же сделала с этим бегуном любовь? И мы, зрители, имеет счастье это видеть. И разве можно нам переживать разрыв, расставание, как что-то чужое, не своё. Нет, Поль Верховен, нельзя. А тот, кто говорит: “Можем”, тот просто бесчувственная скотина, простите его.

Поставим заново пластинку, это можно, заведём ещё раз любимую песню. Это хоть как-то облегчит наши страдания, связанные с невозвратимостью, с навсегда уходящим, с таяньем времени... После фильма невозможно не сделать этого жеста назад.

Понимаешь, Эрик это ведь все мужчины. Ольга - все женщины. Турецкие сладости это сама жизнь, которую мы должны ненасытно поглощать перед наступлением конца. Но если нет конца, то стоит ли так уж резвиться? Cтоит ли устраивать этот пир? Этот праздник в честь Диониса?

А как же она, Ольга, вянущая на глазах Эрика, как похожа она на Линду Блэр из “Изгоняющего дьявола”. А ведь и Ольга, и одержимая героиня Блэр, начали терзать голубые экраны в один и тот же год. Тридцать четыре года тому назад...