desyateryk (d_desyateryk) wrote in drugoe_kino,
desyateryk
d_desyateryk
drugoe_kino

Categories:

“Twenty Nine Palms”+”Flandres”: мини-портрет Брюно Дюмона

Пустая страница

Насилуют. Убивают. Скучают. Молчат. Подолгу смотрят в одну точку. Постоянно что-то едят, вернее, жуют. Бесцельно гоняют на автомобилях, мотоциклах, велосипедах. Поднимают облака пыли. Совокупляются ожесточенно, остервенело: “Еще! Еще!” – “Я кончаю!!”
Фильм Брюно Дюмона “Двадцать Девять Пальм” - текст, организованный вокруг беспрерывного движения, в том числе жанрового: начинается как роуд-муви (герои отправляются в городишко Двадцать Девять Пальм), продолжается мелодрамой (Дэвид и Катя страстно любят друг друга), развязывается триллером (бандиты, предположительно из русского прошлого Кати, насилуют Дэвида, Дэвид убивает Катю и гибнет сам). Предназначение безостановочного процесса – запись текста. Устройствами для записи и регистрации служат ТЕЛА героев. Контекстом, в котором совершаются акты письма, является земля. На пашнях, пустырях, в полупустынях герои проносятся в своих машинах, там же они оказываются после развязки. Поля не дают отраду глазам, скорее, таят угрозу. Саванна “29 пальм” эту угрозу буквально выплевывает в виде джипа с бандитами. В “Жизни Иисуса” местечковая шпана убивает араба на загородном шоссе, в “Человечности” среди фермерских наделов изнасиловали и убили девочку. Когда герой отрабатывает свое, его попросту сбрасывают в пейзаж – опустошенного, как Фреди из “Жизни Иисуса”, или изнасилованного, убившего и нагого, как Дэвида.
Таким образом, пространство “29 пальм” (как и предыдущих “Человечности” и “Жизни Иисуса”) работает исключительно как метафора опасности, а потому выглядит неприветливо, снято скудно, неизобретательно, долгими однообразными планами, с полной потерей ритма. Действие, соответственно, привязано к маленьким городкам, с пустыми улицами, переходящими в поля; скучный провинциальный ад как идеальное место преступления и страха. Стоит еще раз подчеркнуть: никаких иных функций означивания пространство, смыслово и визуально стерилизованное, не несет. Поля также нужны, чтобы обозначить мотив границы, фронтира. На пересечении, преодолении границ, вернее, на их отсутствии, Дюмон настаивает. Потому и преступление происходит вполне логично – ведь преступать, по сути, нечего, а преступником может оказаться каждый.

Нивелируя конфликтообразующий и визуальный потенциал одного из важнейших кинематографических “аттракционов” - пространства, Дюмон на этом не останавливается. Второй объект снятия – речь. На экране царит немногословие, причем, это не то, значительное молчание, в котором слова уступают место визуальному языку, ведь пространство кадра “молчит” тоже. Героям просто не о чем говорить: “Хороший велосипед. – Да. – На нем хорошо ездить. Погода отличная. – Да. – При такой погоде хорошо ездить” (“Человечность”). Слова не имеют значения – как слишком человеческое. Вместо уст говорит тело. Следовательно, любая коммуникация строится через физический контакт – объятие, поцелуй, избиение, изнасилование, убийство. Человек состоит из слюны, отхаркивания, отрыжки, мочи, спермы, испарины, смрада. В “Жизни Иисуса” и “Двадцати Девяти Пальмах” к списку добавляется “любовь”, то есть, спаривание - судя по всему, особо отвратительная функция организма.
Секс – это трагедия и проклятие. Его детали непристойны, а то и тоншотворны. Даже освещение в постельных сценах асексуальное, тела непривлекательны, бледны, непонятно, что их тянет друг к другу. Старуху, труп, изнасилованную девочку покажут обязательно крупно и голыми. Любовников демонстрируют в наименее выгодных ракурсах, преимущественно со спины, иногда сбоку, в “Двадцати Девяти Пальмах” вообще в первые мгновения невозможно понять, чем занимаются Дэвид и Катя. Каждая сцена соития выстроена как действо отталкивания, взаимного ожесточения и озверения. Единственное, что может соединить этих людей – недобрый, грязный инстинкт, секс не служит размножению или наслаждению, но предназначен выявить их животную суть. Страсть – бесплодная машина, шизоидный механизм, который функционирует в холостом режиме, фиксируя желания на человеческом теле с помощью другого тела. Возможным обоснованием такого отношения мог бы быть латентный гомоэротизм, еще один из сквозных мотивов Дюмона. Однако в “Двадцати Девяти Пальмах” развязкой служит именно гомосексуальное изнасилование. Опущенный Давид убивает Катю не в силу осознания своей скрытой стороны, отнюдь – это выглядит как месть за утрату власти в прайде.

Впрочем, дознаться о мотивациях здесь достаточно сложно. Герои фильмов Дюмона вначале представляются закрытыми, наглухо застегнутыми, загерметизированными. Возможно, ими движет желание, или страх, исходящий из некой тайны в прошлом, или психическое расстройство, но на уровне исполнителей это нельзя предполагать наверняка. Человек, по Дюмону, животное некрасивое, и режиссер делает все, чтобы эта некрасота и звероподобие были видны. Потому и не столь важен вопрос, играют профессионалы или любители, ибо ничего похожего на игру нет и близко. От актеров, в данном случае Кати Голубевой и Дэвида Виссака, требуется лишь быть приложением к машине плоти, что, запинаясь и скрежеща, тащит на себе фильм. Быть никакими – и они действительно никакие, он очень неинтересны. За поверхностью лиц, равнодушных, плачущих либо искаженных страстью, запечатленных вяло двигающейся камерой - обнаруживается пустота душевная, психологическая, эмоциональная. Холостой ход. Режим поломки. Ожидание использования в чужих интересах. Ни правых, ни виноватых. Грань между преступником и жертвой истончается до полного исчезновения, Дэвида насилуют точно так же, с теми же криками, ревом и слезами, что сопровождали всю цепочку его соитий с Катей.

Итак, визуальный, психологический, экзистенциальный, в конечном счете, смысловой ряды “Двадцати Девяти Пальм” сведены к минимуму. Это воистину бедное, точнее, обедненное кино. Текст, написанный плотью, оказывается даже текстом не одной строки или одного слова – но регистрацией протяжного воя, монотонной линией подмен человеческого звериным, глубины поверхностью, авторского и оригинального – стертым до неразличения. По сути, вместо текста проступает пунктир необоснованно растянутых пустот и пауз, общих мест и штампов (спонтанная жестокость и моральный релятивизм, застывший обесцвеченный пейзаж и остраненная физиология - примеры можно множить). И здесь, совершенно неожиданно, вспоминается диаметрально далекий Голливуд.

Пусть конвейеры А-класса работают многообразно и беспрерывно, а телесные механизмы Дюмона плетутся кое-как, ломаясь и сталкиваясь. Антагонисты сходятся в своей априорной вторичности, в опоре на прямолинейное насилие, в пренебрежении визуальностью как первоосновой экранного искусства, и, в конечном счете, в обессмысливании кино как такового. Разница разве что в целевых аудиториях. Насколько легок, доступен поп-корн, настолько вязка, затруднена его изнанка в исполнении Дюмона.
Результат, увы, равный.

Дмитрий Десятерик

Постскриптум, дописанный через 2 с небольшим года:
“Фландрия”, на первый взгляд, выглядит отходом от устоявшейся манеры. Из северноевропейской глубинки герои попадают на войну, а война предполагает хоть какие-то элементы тех же “аттракционов”: перестрелки, фронтовое братство, борьбу за выживание и т. п. Какие-то подвижки возникают и по поводу мотивов: главная героиня Барби (Аделаид Леру) ищет любви и борется с нервной болезнью… Но нет. Война у Дюмона до смешного условна, а герои вновь ведут себя как полусонные рыбы. Когда Андре говорит Барби: “там был ад”, ему почему-то не веришь – ибо при обилии криков и крови никакого ада в смысле убедительности ужаса там нет и близко. Все та же пустая страница со стертым кинотекстом.

И вдруг, в самом ее конце, возникает фраза “Я тебя люблю”. И лицо Аделаид Леру, которой она адресована, светится мягкой, женственной красотой. Немыслимые слова, немыслимый кадр для фильмов Дюмона, где никто никого не любит и все некрасивы. И тем не менее это происходит: робкий шаг навстречу человечности - без кавычек.
Subscribe

promo drugoe_kino июль 15, 2019 16:23 1
Buy for 100 tokens
Начинание прошлого года не оказалось единичной акцией, и вновь московское лето украшает отличный Кинофестиваль на Стрелке с ОККО. Старт уже в эту пятницу, 19 июля. Последний сеанс в воскресенье, 28 июля. Каждый вечер в летнем кинотеатре на Стреке будем смотреть один, а где и несколько фильмов.…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments